Я — Мел. Белый обломок кальция, прессованная память древних океанов, зажатая в кулаке современности. Моя жизнь — это самопожертвование: я существую лишь до тех пор, пока стираюсь об этот черствый, серый мир, оставляя на нём свои белоснежные раны. Я — голос детских классиков, лозунгов протеста и контуров тел на месте преступления. Мой мир плоский, шершавый и беспощадный. Я вижу подошвы, выхлопные трубы и бесконечное небо, которое иногда плачет дождем, стирая меня в небытие.

Сегодня я лежал у самого края тротуара. От меня остался лишь огрызок, хрупкий цилиндр, который кто-то выронил, не дописав, возможно, признание в любви или слово из трех букв. И прямо надо мной, на этой серой сцене, разыгралась сцена, которая заставила мою известковую душу содрогнуться.

Две пары ног. Одна — в тяжелых, пахнущих дешевым табаком ботинках. Вторая — в легких кроссовках, белых и чистых, как я сам в лучший свой час. Тяжелые ботинки наступали, теснили, они не шли мимо — они оккупировали пространство.
 — Девушка, а можно с Вами познакомиться? — Голос упал сверху, как грязный ком мокрого снега. В нем не было интереса, в нем был лязг цепи, которая ищет, за что зацепиться.
Легкие кроссовки дернулись, пытаясь найти опору на крошащемся асфальте. — Ты что? Никогда! Руку из-под юбки убери! Ааааааа?

Её крик пронзил меня насквозь. Это был звук, который обычно издает мел, когда им с силой проводят по стеклу — резкий, болезненный, выворачивающий нутро. В этом «Ааааааа?» была вся хрупкость этого мира, вся его незащищенность перед грубой, неотесанной силой.

Голос наставника: Никогда не приставай к девушкам!

Голос наставника! Он не шептал. Он прозвучал во мне как гул огромного колокола. Это был голос самой совести, впечатанный в структуру моей породы. Это был категорический императив, ставший звуком. Наставник в этот раз не ерничал, он не подначивал хаос. Он стоял на страже порядка, того самого, который не позволяет сильному жрать слабого просто потому, что у него зубы острее.

Массивные ботинки качнулись. Мужчина замер. В этот момент я почувствовал, как какая-то сила — возможно, вибрация этого праведного голоса, а может, просто случайный порыв ветра — заставила меня перекатиться. Я скользнул прямо под каблук тяжелого ботинка.

Это была физика, ставшая метафизикой. Мужчина сделал резкое движение вперед, его подошва надавила на мою хрупкую плоть. Я хрустнул, рассыпаясь в белоснежную пыль, превращаясь в идеальную смазку между кожей ботинка и зернистым асфальтом. Его нога предательски поехала.

Он не упал, нет. Но он нелепо взмахнул руками, теряя ту ауру власти, которую только что источал. Он на мгновение превратился из хищника в клоуна. И в эту секунду его замешательства, в этот миг, когда он боролся с собственной потерей равновесия, девушка вырвалась.

Её кроссовки сверкнули, унося её прочь. Она бежала, и её шаги были ритмичными, как стихи, которые еще не написаны.

Голос наставника: (Его эхо затихало, оставляя в воздухе запах озона, как после грозы.) Вот так. Честь — это не то, что ты требуешь, а то, что ты хранишь.

Наставник замолчал. Я лежал на асфальте — раздавленный, превращенный в пятно белой пыли. От меня ничего не осталось, кроме этого следа. Но я был счастлив. Я — мел, я — ничто, я — хрупкость. Но сегодня я стал той самой белой чертой, которую нельзя переступать.

Я посмотрел вверх. Небо было всё еще серым, но я знал: если пойдет дождь и смоет мою пыль, он не смоет того, что произошло. Красота, может, и не спасла мир в глобальном смысле, но сегодня она спаслась сама, потому что крошечный обломок мела решил стать на её сторону. Мир продолжает жить, полный грязи и подошв, но пока в нем есть голос, говорящий «никогда», и мел, готовый рассыпаться в пыль ради правды — в этом мире всё еще есть смысл. И в этом его непредсказуемая, чистая, как белый след на черном-ка мне, красота. — Девушка, а можно с Вами познакомиться? — переспросил молодой человек. — Я знаю, это такая игра! А, может, во что-нибудь более приличное поиграем? — засмеялась девушка.
И они стали играть в шахматы.