Так случилось, что осенью года жэньсюй*,

Когда уж седьмая луна на ущербе была,

С гостем плыли мы в лодке

Между двух Красных Скал…

Чуть прохладой дышал ветерок,

Не тревожили волны реку.

Гостю я предложил, поднимая свой кубок с вином,

Вместе строки припомнить о Светлой луне,

Спеть о Деве Прекрасной стихи.

Вскоре

Над восточной горой появилась луна,

Поплыла-поплыла между звезд.

Засверкала река,

Словно капли росы ниспадали на водную рябь,

И смешались в одно небеса и вода.

Как велик этот водный простор!

Эта — в тысячу цинов* вокруг — необъятная ширь!

В колеснице-ладье мы по ветру летим и летим

В пустоту и безбрежность, не ведая, есть ли предел.

Кружим в вечности, кружим, от мира сего отрешась,

И как будто на крыльях — взлетаем в обитель святых.

…Так мы пили вино, и веселью, казалось, не будет конца,

А потом, на борта опираясь, мы начали петь.

Пели так:

«…Из корицы ладья о-о-си! -

Из орхидеи весло*.

В пустоте-чистоте — о-о-си —

Мы стремимся туда, где светло.

Постигаю простор — о-о-си —

Но, увы, лишь в мечтах.

Где же Дева Прекрасная — о-о-си —

В небесах?. »

Гость мой флейтой отменно владел:

Вторя·песне,

Звучала мелодия грустно-протяжно в ночи,

В ней и слезы и жалобы слышались,

Скорбь и печаль.

Эта музыка вдаль уплывала, тянулась, как нить.

Может, даже драконы проснулись в пещерах в тот миг

И слезу уронила вдова в одинокой ладье…

Вот, халат подобрав,

Сел учитель по имени Су перед гостем

И, объятый тоскою, спросил:

«Что ж ты песню прервал?»

«Посветлела луна, звезды стали редеть*,

Ворон к югу летит," - мне ответствовал гость.

«Эти строки, — сказал он, — начертаны Цао Мэндэ"*.

«Посмотрите на запад, — мой гость продолжал, —

Там Сякбу* вдали.

Обернитесь к востоку — на востоке Учан*.

Русла рек, цепи гор меж собою сплелись,

И леса разрослись — зелены-зелены…

Это здесь Чжоу Лан проучил так жестоко Мэндэ!*

Под Цзинчжоу врага разгромив,

По теченью спустившись в Цзянлин,

Плыл Мэндэ на восток…

Путь проделали в тысячу ли тупоносые судна его,

Неба синь затмевали полотнища флагов-знамен.

По прибытьи в Цзянлин, разливал он хмельное вино

И с копьем, на коне восседая, сочинил эти строки,

Что ныне припомнились мне…

Был героем он в жизни своей.

А теперь — где обитель его?»

«Я и вы, мой учитель, рыбачили, хворост сбирали

На острове, что посредине реки, —

С каждой рыбкой, креветкой знакомы,

С каждым лосем, оленем дружны.

Лодку — лотоса лист — направляя вперед,

Пили вместе вино.

Мы казались себе мотыльками

Между ширью небес и землей

Или зернами риса в безбрежной стихии морской… »

И изрек он, мой гость:

«Опечален я: жизнь — это миг!

Полон зависти я: бесконечно· теченье Чанцзян*!

Если б вечно лететь мне, подобно небесным святым!

Если б яркость луны я был в силах навечно объять!

Знаю, мало мгновенья, чтоб это постичь,

Потому-то и тонут мелодии музыки в скорбных ветрах… »

Я сказал ему так:

«А доподлинно знает ли гость,

Что такое — вода, что такое — луна?

Все идет чередой, как вода, как теченье реки,

Все идет чередой, но ничто никогда не уйдет.

И луна — то кругла, то ущербна, но вечно — луна,

И не в силах никто увеличить-уменьшить ее,

Ибо если изменчивость ставить началом начал,

В миг единый не в силах мы вечность постичь.

Если ж будем считать постоянство за первоисток,

То и я, и мой гость, да и все, что мы видим вокруг, —

Вечно все!

Так разумно ль завидовать, гость мой, Чанцзян?

Между тем в небесах и на этой земле

Всякой твари и вещи свое назначенье дано.

… Если есть что-то в мире, чем я обладать не могу,

То и йоты того не посмею присвоить себе.

Но ведь ветер, что чист в небесах,

Не запретен для наших ушей.

А луна, что светла среди звезд,

Не боится взглянуть нам в глаза.

Мы возьмем их себе — и не будет nрепятствий тому,

Ибо высшим Создателем нам во владение дан

Этот вечный источник живой красоты,

Мы им можем владеть как хотим!»

И от радости тут засмеялся мой гость,

Засмеялся и кубок наполнил вином.

А потом, после трапезы,

Кубки и плошки вокруг разбросав,

Мы лежали на дне нашей лодки вдвоем

и не знали, объятые сном, что восток побелел…