Здравствуй, Элли! Я пишу в последний раз,
И в который раз не жду ответа.
Что с погодой? Как там твой Канзас,
Плавится от солнечного света?
А у нас который год дожди,
Небо серым саваном укрыто.
Отсырели в голове мозги,
Тело, как разбитое корыто.
Спросишь, почему не позову?
Ты всегда придёшь на помощь другу.
Знаешь, Элли, я уже не жду,
Что из темноты протянешь руку.
По началу очень много пил,
Но друзья к бедняге приходили.
Чтоб тебя в Канзасе навестил,
Крылья мне стальные смастерили.
Я мечтал к тебе скорей взлететь,
Бросил пить и, наконец, побрился,
Даже снова начал песни петь,
Взмыл с вершины в небо и… разбился!
Без сознанья года три лежал,
По частям мне собирали тело.
С той поры я больше не летал,
Но в груди надежда всё же тлела.
Постепенно разучился петь
И друзья всё реже навещали.
Больно было на меня смотреть,
Да и от тоски моей устали.
Каждый день писал тебе письмо.
Гнал ворону за конвертом новым.
Торопил её, но всё равно,
Понадёжней голубем почтовым.
Друг наш, Дровосек, уже не тот-
С головой ушел в познанье дзена.
И теперь отшельником живёт,
Статую ваяет из полена.
Лев- всё тот же мот и ловелас.
Шляется по барам да борделям.
Иногда звонит мне в поздний час-
Плачет о судьбе в бреду похмелья.
А ещё в стране с названьем Оз,
С той поры, как ты ушла с Тотошкой,
Волшебство, похожее на ложь,
Стало помещаться вдруг в ладошку.
Осень пятый год и солнца нет.
С изумрудов облезает краска.
Меркнет от дождей зелёный цвет,
Видимо, к концу подходит сказка.
А на днях мне Урфин рассказал,
Что в Канзас гонял на выходные
И тебя случайно повстречал,
Говорит, обнялись, как родные.
Всё твердит, что так же хороша-
Дерзкий взгляд, мальчишеская стрижка.
В обществе какого-то юнца.
Я не верил. Может, лишь интрижка?
А потом, как будто сгоряча,
Сжал мне руку, даже пальцы больно.
— Знаешь, наша Элли родила.
Я прогнал его. С меня довольно!
Я пишу тебе в последний раз,
Болен смертно, из последней силы,
Шлю тебе письмо в родной Канзас
С пожеланьем счастья.
…
Твой
Страшила.
не построить среды обитанья.
От величия слов
убегаешь в страну без названья,
где - зови, не зови -
не услышат ни люди, ни тени,
где небесный клавир
затухает над лесом осенним.
Пред тобою лежит
под настольною лампой бумага.
На ухабах скрипит
вечной жизни твоей колымага...
По замерзшей стерне,
по остывшему пеплу столетий,
где ты счастлив вполне
только после второй или третьей...
Ривель