И приходишь ночью, и нагло снишься,
на иврите врёшь, что со мною спишь.
Я не помню, как целовал на идиш,
где Тибет твой внутренний и Париж.
Кто рисует смайлики на дороге,
подпевает ветру и пьёт «агдам».
Говорят, устали от споров боги,
говорят что Евою был Адам.
А теперь ни дна, ни покрышек летних
и куда ни глянь — тормозная жуть.
Ты приходишь утром и шепчешь: — Верь мне.
А в глазах библейских всё та же суть.
а в глазах пустыня и так же тихо —
хочешь, прыгай в омут, а там Синай.
Мы стихи читали, будили лихо,
разбавляя спиртом имбирный чай.
А теперь ни слова, мой друг, ни слова…
закури кошерную анашу.
У меня шабат и закат лиловый,
у тебя, бескрылого, — парашют.
И не думай больше о ней стихами,
Магдалина воду с лица не пьёт.
Поменяйся лучше со мною снами.
Поцелуй три раза,
она поймёт.
усмехнуться, мимо пройти,
если жгучая пыль — обида
заслонит, заметет пути.
Ты ли в горе не помогала той,
что ложью чернит уста.
Ты ль не знала, не понимала —
наказуема доброта.
Хорошо бы забыть навеки
даже имя злодейки той
и смотреть, как, сливаясь, реки
рыбкой плещутся золотой.
Хорошо бы…
Напрасно плачешь,
очи солью обид губя.
Значит, ты еще много значишь,
если можно предать тебя.
© Лариса Васильева