Поздней весной, в наших широтах, темнеет долго и медленно. Солнце плавно, словно нехотя, опускается за горизонт. Сначала оно кромкой цепляется за крыши многоэтажек, затем постепенно прячется, скрываясь от человеческих глаз. И когда последний луч небесного светила, ласково коснувшись небосвода, исчезает за кромкой, на улицы города опускается ночь.

***

Я открываю глаза, оглядываюсь — родная комната в сумраке наступившей ночи, выглядит необычно и таинственно. По потолку пробегают отсветы фар проехавшего мимо автомобиля, а светящийся циферблат настенных часов показывает 23:32. До хруста потянувшись, поднимаюсь с кресла. Делаю несколько приседаний, чтобы размять затекшее тело — видимо я задремал на своем любимом месте — и тихо, стараясь не шуметь, иду по квартире.
Заглядываю в спальню. Жена спит, обняв мою рубашку. И нежность теплой волной накрывает все мое естество. Подхожу ближе, хочется провести ладонью по ее волосам, но в последний миг останавливаюсь. Пусть спит. Последние несколько дней выдались очень суматошными и напряженными. Гости, хлопоты и переживания — все это тяжким грузом усталости измотало ее.

Я стою несколько минут в тишине, прислушиваюсь к ее дыханию и, всей грудью вдыхаю знакомые запахи ее волос, тела, косметики. Затем, тихонько затворив за собой дверь, отправляюсь в детскую.

Ночник в виде розовой феечки, мягким приглушенным светом освещает комнату. Дочь спит, широко раскинувшись на кровати. Одеяло с мультяшным медвежонком сползло на пол. Подхожу и укрываю малышку, заботливо подтолкнув края. Она ворочается, хмурит бровки и лепечет что-то неразборчивое. Я с улыбкой наклоняюсь и легко касаюсь губами детской щеки.
 — Спи спокойно, родная, — тихо шепчу я. И еще раз взглянув на безмятежно спящего ребенка, иду в коридор.

Ночь. Квартира, погруженная в темноту и тишину, спит. Все предметы знакомой обстановки теряют свои привычные очертания и становятся чуждыми, необычными и иногда даже пугающими.
Спят и мои домочадцы, набираясь сил перед новым днем. А для меня самое время выйти и прогуляться. Это очень важно и необходимо.

Выхожу в подъезд. Спускаюсь по гулкой, слабоосвещённой лестнице. Толкаю шероховатую от облупившейся краски массивную дверь и оказываюсь во дворе.

И ночь принимает меня в свои теплые объятья. Окутывает, обволакивает тишиной и ни с чем несравнимыми запахами майской ночи. Доносится одуряющий аромат цветущей черемухи, свежей листвы и еще чего-то такого, что невозможно описать словами.

А тишина? Нет абсолютной ночной тишины. Ночь наполнена звуками, которые днем, при свете Солнца, или не слышишь, или не обращаешь на них внимания. Шелест листвы и стрёкот цикад. Лай придурковатой собачонки из частного сектора и рев грузовиков с областной трассы. Треньканье ночной птахи и мяв разгулявшихся котов. Торопливые шаги позднего прохожего и шуршание в траве мелкой зверушки. Все это слышно четко и явственно.

А небо? Ночное бездонное небо с мириадами мерцающих звезд. Небо, с важно выплывающей из-за горизонта растущей Луной. Небо, с бледной полосой Млечного пути. На это можно смотреть бесконечно, любуясь бездной пространства, мечтая и загадывая желания.

Ночь. Город спит. Темные громады многоэтажек, с редкими светящимися окнами, кажутся морскими лайнерами в морском порту. Где-то вдалеке слышен бой часов. Полночь. Мне нужно идти. Майская ночь коротка, а мне требуется многое успеть. Почему-то это очень важно. И именно в эту ночь.

Нет ничего лучше пешей прогулки по улицам ночного города. Маршрутом, много раз хоженым-перехоженным и знакомым до последнего камня, до последней выбоины в асфальте, я неспешно шагаю по тротуару.

Ночь. Время воспоминаний, ностальгии и тоски по утраченному. Именно в ночное время в памяти всплывают события и лица из давно минувших дней. Эмоции и чувства прошлого, с головой погружают в атмосферу тех времен.

Вот здесь, под пышными плакучими ивами, папа фотографировал меня на старенький «Зенит». Я — первоклассник, с огромным букетом гладиолусов. На фото у меня испуганный вид, что не удивительно — с тонких, изящно длинных листьев ивы то и дело капало, и я до ужаса боялся подцепить солитера, который по мальчишеским поверьям жил в листве этого дерева.

А вот здесь, я впервые подрался. Мне до крови разбили нос и порвали рубашку. За что тогда дрались — не помню, зато в памяти очень хорошо остался нагоняй от мамы за испорченную школьную форму.

Центральная улица. Мигающие желтым светофоры. Фонари еще не погасли, и ярко освещают проезжую часть с редкими автомобилями. Топаю вдоль чуть освещенных витрин закрытых магазинов.

На этом месте, на ступеньках гастронома, я увидел красивую девчонку, которая впоследствии стала моей женой, и матерью моего ребенка. Было в Наташе нечто такое, что выделяло ее из толпы, делало заметной и сияющей.

Иду дальше. Улица заворачивает и превращается в городскую площадь. А дальше расположен парк. Шагаю мимо темных административных зданий и захожу под высокие арочные ворота. Тенистый полумрак — в парке освещение уже не горит, но света Луны с лихвой хватает, чтобы видеть посыпанные гравием аккуратные аллейки, пышные кусты, высокие деревья и спящие аттракционы.

Танцплощадка. В ушах, далеким эхом, звучат мелодии ушедшего века.

Скамейка под старой липой — это наше место, здесь мы впервые поцеловались, здесь я сделал Наташе предложение, и именно здесь она сказала, что я скоро стану папой.
Сажусь, ощущаю под собой ребристую поверхность. Провожу рукой по шершавым, избитых временем и непогодой доскам. Как будто все это было только вчера: облако волос, сияющий взгляд и нежные губы. Со вздохом поднимаюсь и двигаюсь дальше.

Ночь. Это не только время для любви и воспоминаний. Еще это время таинственного, страшного и потустороннего. В свете Солнца Мертвых открываются призрачные двери, и обитатели других миров приходят за поживой на нашу Землю.

Я шагаю по пустынным, полутемным аллеям. Под ногами хрустит гравий. Легкий ветерок приятно обдувает лицо.

Вдруг, я слышу плач. Детский плач. Останавливаюсь. Вслушиваюсь в тишину ночи — нет сомненья, где-то неподалеку плачет ребенок. Бросаюсь на звук. И в самом темном месте парка, там, где три разлапистые ели образуют нечто вроде беседки, замечаю маленькую светлую фигурку. Подхожу ближе. Девочка. Совсем малышка — лет пяти-шести, в легком сарафане стоит в тени елок, и, размазывая слезы по чумазой мордашке, тихо плачет.
 — Ты кто, малышка? — я сажусь перед ней на корточки. — Ты потерялась?

Девочка резко обрывает плач и, протянув ко мне руки, делает шаг вперед. Теперь на ее личике нет и следа недавних слез. Она широко улыбается, и глаза ее горят призрачным светом.
От всего этого у меня, мурашки бегут по спине, и что-то обрывается внутри. Я не могу сдвинуться с места. Крик застрял в горле.
Внезапно малышка останавливается, пристально смотрит на меня, тянет носом воздух и говорит неожиданно громким и густым басом:
 — Проваливай отсюда.

Затем презрительно сплевывает и исчезает в тени деревьев.

А я бегу. Бегу, не разбирая дороги и не глядя под ноги. Мимо мелькают деревья, кусты, редкие фонари и заборы частного сектора. Доносится разнокалиберный лай дворовых псов. А я бегу. И останавливаюсь лишь тогда, когда запнувшись обо что-то, со всего размаху падаю, сдирая об асфальт в кровь ладони и колени.

Ночь. Странное время. Ночью может случиться что угодно и с кем угодно. Ждешь ты того или нет. Но главное, ночь может стать временем ответов на вопросы, когда над многими тайнами и загадками приподнимается завеса.
Саднящая боль в стёртых ладонях приводит меня в чувство.
 — Это надо же такому привидеться, — бормочу я, и слизываю соленые капельки с ранок на руках.

Все, что произошло несколько минут назад, мне уже кажется мороком, глюком, дурным сном. Нервно посмеиваясь, я оглядываюсь по сторонам. Пытаюсь понять, куда меня занес страх.
Надо же! Прямо предо мной ворота городского кладбища. А неплохо бы прогуляться по городу мертвых под покровом ночной темноты. После потрясения в парке, прогулка по кладбищу представляется мне плевым делом.
Сказано — сделано. Я шагаю к воротам. Они ожидаемо заперты. Не беда — забор не слишком высок, и перелезть через него, особого труда не составит.
Раз-два! И я уже на той стороне. Странно, здесь все иначе. Другой воздух, другие запахи и даже свет Луны кажется совсем иным, более серебристым что ли.
Я шагаю вдоль крестов и надгробий, с которых на меня с любопытством взирают глаза, давно истлевших под толщей земли, людей. У некоторых я останавливаюсь, читаю даты, разглядываю лица. Странно — мне совсем не страшно. Просто любопытно и немного, совсем чуть-чуть, не по себе.
Надгробия и памятники становятся поновей и побогаче. Даты все ближе к сегодняшней. Мелькают несколько не так давно почивших друзей. Я, хоть и понимаю, что делаю нехорошо, но шутовски раскланиваюсь с ними.

Внезапно я останавливаюсь. Большой портрет на черном кресте у могилы, обложенной грудой свежих венков и цветов, привлекает мое внимание. Подхожу ближе. Нет сомнений, я знаю этого человека. Я видел это лицо. Много раз, на протяжении почти тридцати пяти лет. В зеркале.
 — Дурдом! — восклицаю я и, разгребая руками колкие венки, пытаюсь добраться до надписи.

«Демидов Сергей Витальевич» — это мое имя. Ниже две даты: первая — мой день рожденья, вторая — трехдневной давности.

Земля уходит у меня из-под ног. Чтобы не упасть, я хватаюсь за крест и под пальцами явственно ощущаю холод металла. Я чувствую! Я живой! Это чья-то глупая шутка!
 — Что за дьявольщина здесь твориться? — кричу я, и голос мой эхом разносится над тихими могилами.

Ответом мне лишь шорох венков да шелест листвы.
 — Вот ты и пришел, — раздается голос.

Я оборачиваюсь, сзади стоит высокая женщина с распущенными светлыми волосами, в белоснежном, длинном до пят, платье и букетом алых гвоздик в руках. Ее можно было бы назвать привлекательной и даже красивой, но все портят глаза. Вернее их отсутствие. Черные провалы, на месте глаз, бездонными дырами смотрят прямо на меня.
 — Кто вы? — от страха мой голос становится сиплым.
 — Я Смерть, — просто отвечает женщина.
 — Что за дурацкие шутки!? — меня начинает бить озноб.
 — Это не шутки, Сережа, — Смерть говорит ласково и успокаивающе. Она подносит к лицу букет и вдыхает запах живых цветов. Те вянут, скукоживаются и прахом рассыпаются по ветру. — Ты умер. Здесь тебя похоронили. Родственники тебя оплакали, и будут еще долго скорбеть об утрате. Будут долго помнить, и вспоминать только хорошее. Но тебе здесь не место. Три дня прошло, и пора отправляться туда — за Порог.
 — Но ведь я живой! — кричу я. — Я чувствую! Холод. Тепло. Боль. Страх. Любовь. Грусть. Радость…
 — Все верно, — кивает белая женщина. — Это твоя Последняя ночь на Земле. Она дана, чтобы ты мог проститься с тем, что и кого любишь. Почувствовать в последний раз холод, тепло, боль, страх, любовь, радость.… Почувствовать себя живым. Ибо там, за Порогом, ничего этого нет.
 — А что там есть? — сквозь зубы цежу я и делаю шаг назад.
 — Я не знаю, — Смерть пожимает плечами. — Этого никому не дано знать. Даже мне.

Она подается вперед и внезапно оказывается рядом со мной.
 — Не сопротивляйся, Сережа, — белая женщина обнимает меня за шею и целует прямо в губы.

***
Майские ночи коротки, и эта не была исключением. Горизонт на востоке окрасился розовым и первые, робкие лучи Солнца осветили пустынное кладбище. Они скользнули по неровным рядам надгробий и достигли креста у свежей могилы, на котором сидела большая белоснежная птица. Птица повернула голову в сторону восходящего солнца, что-то печально выкрикнула и, расправив огромные белые крылья, полетела вслед уходящей ночи и гаснущим звездам.

***
В декабре, в наших широтах, темнеет очень быстро. Солнце, словно торопясь отправиться на боковую, стремительно опускается за горизонт. Сначала оно кромкой цепляется за крыши многоэтажек, затем спешно прячется, скрываясь от человеческих глаз. И когда последний луч небесного светила, ласково коснувшись небосвода, исчезает за кромкой, на город опускается ночь.

По вечерней зимней улице шли двое — женщина и девочка лет двенадцати. Стоял легкий морозец. Дыхание белыми облаками пара окутывало обоих. Снег поскрипывал под ногами. На сугробах и нетронутой целине, он искрился и переливался разноцветными огоньками. Небо было безлунным, но полным ярких зимних звёзд.
 — Мам, глянь, сколько звезд! — девочка запрокинула голову и от восхищения широко открыла ротик.

Женщина посмотрела на небо.
 — Да! — облачком морозного пара вырвалось у нее.

Небосвод был усыпан яркими огнями далеких светил. Звёзды мерцали и перемигивались между собой, ведя на неведомом людям языке, свою вечную беседу.
 — А я знаю созвездия! Это Большая медведица, это Малая, а это Орион, — девочка рукой в цветастой варежке указывала на небо. — А вон та полоска — Млечный путь. Мне папа показывал, — тихо добавила она и замолчала.

Мама посмотрела на дочку, потом на небо, подумала немного и негромко произнесла:
 — Это не так, Маришка. Не Млечный путь это — папа ошибся.
 — А что это тогда? И папа не мог ошибаться! — Маришка от возмущения топнула ножкой обутой в голубой сапожок.
 — А он и не ошибался, — женщина обняла девочку и прижала ее к себе. — Он просто не знал того, что знаю я.
 — И чего же? — Маришка посмотрела на маму.

Та вздохнула и ответила:
 — Это не Млечный путь. Это Птичий Шлях.
 — Что? — от удивления у девочки рот сделался похожим на букву «О». — Мама, а как же..?
 — И это не звезды, — мама, казалось, не слышала ее. Она продолжала смотреть в звездное зимнее небо. — Это птицы. Большие белоснежные птицы. И каждая птица, это душа человека летящая в рай. Они медленно машут своими огромными крыльями и летят по бескрайним просторам вселенной, в те края, где ждет их покой и счастье.
 — И папа там? — Маришка снова посмотрела на небо.
 — И папа там, — эхом повторила женщина. По ее щекам текли слезы.

Мама и дочь еще долго стояли и смотрели на бледную полосу пересекающую небосвод с севера на юг. Изо всех сил стараясь разглядеть большую белоснежную птицу, размеренно машущую огромными крыльями в бесконечном полете в счастливый и радостный край.