Михаил Веллер. Баллада о знамени
«Знамя есть священная херугва, которая… которой…»
А. Куприн, «Поединок»
Боевых офицеров, которые дожили до конца войны - и не были потом
уволены в запас — распихали по дальним дырам; подальше от декабристского
духа. А то — навидались Европы, мало ли что. И они тихо там дослуживали до пенсии, поминая военные годы.
И торчал в глуши огромного Ленинградского Военного Округа обычный
линейный мотострелковый полк. Это назывался он уже в духе времени -
мотострелковый, а на самом деле был просто пехотный.
И командовал им полковник, фронтовик и орденоносец, служба которого
завершалась в этом тупике. В войну-то звания шли хорошо - кто жив
оставался, а в мирное время куда тех полковников девать? дослуживай… Не все умеют к теплому местечку в штабе или тем более на военной кафедре вуза
пристроиться. А этот полковник мужик был простой и бесхитростный: служака.
Жизнь в полку скучная, однообразная: гарнизонное бытье. Слава и подвиги — позади. Новобранцы, учения, отчеты, пьянки и сплетни. Рядом — -
деревенька, кругом — леса и болота, ни тебе погулять, ни душу отвести.
А уж в деревне житье и вовсе ничтожное. Бедное и серое.
И только дважды в год сияло событие - устраивался парад. Это был
праздник. В парад полковник вкладывал всю душу, вынимая ее из подчиненных.
За две недели начинали маршировать. За неделю сколачивали на деревенской
площади перед сельсоветом трибуну и обивали кумачом. Изготовляли
транспаранты, прилепляли на стены плакаты. Сержанты гоняли солдат, офицеры
надраивали парадную форму и нацепляли награды, технику красили свежей
краской, наводя обода и ступицы белым для нарядности - все приводили в большой ажур.
И в радостные утра 7 Ноября и 1 Мая вся деревня загодя толпилась за оцеплением вокруг площади. Деревенское начальство и старшие офицеры - на трибуне. Комендантский взвод, в белых перчатках, с симоновскими
карабинами, вытягивал линейных. Полковой оркестр слепил медью и рубил
марши. И весь полк в парадных порядках, р-равнение направо, отбивал шаг
перед трибуной. Все девять рот всех трех батальонов. Открывала парад, по традиции, разведрота, а завершал его артдивизион и танковая рота. В конце
шли даже, держа строй, санитарные машины санчасти и ротные полевые кухни —
все как есть хозяйство в полном составе.
Народ гордился, пацаны орали, офицеры держали под козырек, а во главе, в центре трибуны, стоял полковник, подав вперед грудь в боевых
орденах, и отечески упивался безукоризненной готовностью своего полка. Все
свое армейское честолюбие, всю кровную приверженность старого
профессионала своему делу являл он в этих парадах.
А впереди всей бесконечной стройной колонны - знаменосец! - плыл
двухметрового роста усатый и бравый старшина, полный кавалер орденов
Славы. Это уже была просто местная знаменитость, любимец публики. Пацаны
гордились им, как чем-то собственным, и спорили, что, поскольку он полный
кавалер Славы, то он главнее офицеров, и старше только полковник.
А после парада был гвоздь программы — пиво! Надо знать жизнь глухой
деревушки того времени, чтобы оценить, что такое было там — пиво; да еще
для солдата. Дважды в год полковник усылал машину в Ленинград и всеми
правдами и неправдами изыскивал средства и возможности купить три бочки
пива. Каждому по кружке. Эти бочки закатывались в ларек, пустовавший все
остальное время года, и вышедший с парадной дистанции личный состав в четко отработанной последовательности (это тоже входило в ночные и дневные
репетиции!) выпивал свою кружку. А население кормили из дымивших, только
что прошедших парадом полевых кухонь. Колхозников, естественно, было куда
меньше, чем солдат в полку, и в этот-то уж праздничный день они наедались
от пуза. И, таким образом, убеждались в смысле плаката на избе-читальне:
«Народ и армия едины!»
Хороший был полковник. Слуга царю, отец солдатам.
И вот, значит, проходит такой первомайский парад. Оркестр ликует и гремит. Линейные замерли — штыки в небо, флажки на них плещутся. И с широкой алой лентой через плечо шагает старшина, колотя пыль из деревенского плаца, и в руках у него Знамя полка - 327-го гвардейского
ордена Богдана Хмельницкого Славгородского мотострелкового - бахрома
золотом, георгиевская лента по ветру бьет, орденок в углу эмалью блещет, и буквы дугой через красное поле. А по бокам его, на полшага сзади -
ассистенты при знамени, статные юные лейтенанты, серебро шашек в положении
на-краул искрами вспыхивает.
И за ними - со своей песней, с лихим присвистом - разведрота
марширует.
Музыка сердца! Сильна непобедимая армия, жив фронтовой дух!
И, миновав дистанцию церемониального марша и свернув за угол
единственной деревенской улицы, старшина-знаменосец подходит к ларьку.
Кружки уже налиты, кухонный наряд в белых куртках и колпаках готов к раздаче — да чтоб без проволочек! полторы тыщи рыл участвуют в параде, и каждому по кружке надо в отмеренные минуты!
И старшина, как знаменосец и заслуженный фронтовик, по традиции
получает первым, и не одну кружку, а две. Первую он выпивает залпом, под
вторую закуривает дорогую, командирскую, по случаю торжества, папиросу
«Казбек» и уже через затяжку вытягивает пивко по глоточку и со смаком.
Парад окончен.
Теперь - в гарнизон, столы уже накрыты, столовая украшена:
праздничный обед. К этому обеду полковник приказывал резать кабана из подсобного хозяйства, баранов, закупить в деревне соленых огурцов, и давал
ротным негласное указание организовать наркомовские сто граммов всему
личному составу — без рекламы, так сказать. Во славу оружия и память
Победы.
Хороший был полковник. Больше таких уже нет. Полк за ним — в огонь и в воду. И у командования на прекрасном счету, в пример всем ставили. Но -
не продвигали… Не то он когда-то где-то сказал не то, или по возрасту
попал в неперспективные, или замполит про сто граммов стучал в политотдел
дивизии… В общем, вся его жизнь была — родной полк, и как апофеоз службы
— эти парады.
Значит, старшина выбрасывает окурок, ставит с сожалением пустую
кружку, и протягивает руку за знаменем, которое, свернув, прислонил к ларьку сбоку…
Не стоит там что-то знамя. Это он перепутал — он его с другого бока
прислонил.
Смотрит он с другого бока: нету. Нету там знамени.
Странно. Ставил же. Сзади, значит, поставил…
Но только сзади ларька знамени тоже нету.
Старшина спрашивает лейтенантов-ассистентов:
- Ребята, у кого знамя?
Они на него смотрят непонимающе:
- Как у кого? Ты ж его из рук не выпускал.
- Да вот, — говорит, — поставил здесь…
Они вместе смотрят ларек со всех сторон — нет, у ларька знамя не стоит.
Начинают вертеть головами по сторонам. Взять никто не мог. Кругом в пулеметном темпе полк пиво пьет повзводно и поротно, и вольным шагом
марширует в расположение.
- А кто сегодня дежурный по посту N1? Во балда! Не иначе разводящий
распорядился сдуру знамя сразу после парада доставить на место — и отрядил
караульных прямо к концу церемониального марша. Так спрашивать же надо!
салаги…
Старшина с ассистентами, спрятавшими шашки в ножны, идет в штаб
полка, к знаменной витрине, где на посту N1 стоит с автоматом «на грудь»
часовой.
Пуста витрина.
- Знамя где? — спрашивает старшина у часового.
Тот от удивления начинает говорить, что ему на этом почетном посту
категорически запрещено:
- Как это? Так вы же знаменосец…
- Тебе его что — не приносили?
- Кто?
- Ну… внешний караул…
- Никак нет. А что — должны были?
Идут к начальнику караула:
- Знамя ты брал?
Тот смеется — оценил шутку.
- Ага, — говорит. — Пусть, думаю, повисит немного над КПП, чтоб сразу
было всем видно, что они входят не куда-нибудь, а в гвардейский
орденоносный полк.
- Ну же ты мудак! Где оно!
- Да вы чего?… Я ж так, ребята… шучу… а что?
- Шутишь?! ничего. Молчи… понял!
У старшины делается все более бледноватый вид, и пышные усы
постепенно обвисают книзу. Лейтенанты-ассистенты - те откровенно
мандражируют. И они начинают перерывать полк: какой идиот взял знамя и где
его теперь держит.
Возвращаются к ларьку. Там уже свернуто все пивное хозяйство.
- Не, — говорит ларечник, — вы что. Ничо не видел. Да ты ж его из рук
не выпускал.
- Не выпускал, — мрачно басит сержант, сделавшийся ниже ростом.
Может, в кабинет командира полка занесли? Или к начштаба?
Идут обратно в штаб. Нет — пусто. Во все окна заглянули. Только
часовой у пустой витрины смотрит выжидательно, болван.
Они проходят по всем ротам. Идут в автопарк: может, знамя у ларька
упало, соскользнуло по стенке, и кто-то в толчее его поднял и положил,
например, на броню, и так на танке оно в парк уехало.
Нет; нету.
Дежурный по парку сильно удивляется вопросу и, конечно, тоже ничего
не видел.
Тем временем полк окончил праздничный обед. Половина солдат валит в увольнение: сбрасываться на самогон, драться в очередь вокруг четырех
деревенских девок и склонять к любви средний школьный возраст. Офицеры
компаниями шествуют по домам — за столы с выпивкой и закуской. Тихо в расположении. И нет нигде знамени.
Человек, не служивший в Советской Армии первого послевоенного
десятилетия, а тем паче вообще штатский, ужаса и масштаба происшедшей
трагедии оценить не может. В лучшем случае он слыхал, что высший знак
солдатской доблести — это трахнуть бабу под знаменем части. Сейчас, когда
лейтенант в автобусе не уступает место полковнику, когда и солдат не солдат, и офицер не офицер, и присяга не присяга, и армия развалилась на части, и не то что знамена — крейсера крадут и танковые колонны продают
контрабандой за границу, — сейчас старая сталинского закала армия может
восприниматься только как седая легенда. Потому что колхозный парень в армию шел как за счастьем: сытная еда! теплая красивая одежда! простыни,
одеяло, койка! а через три года — паспорт в руки — и свободен, езжай куда
хочешь! А посреди службы — десятидневный отпуск домой! Это ж был солдат.
Не то, что иное, когда призванный в воздушный десант не может раз
подтянуться на турнике. А офицер был — белая каста! Диагоналевая форма,
паек, оплаченная дорога в отпуск, две тысячи зарплаты у взводного — офицер
был богатый и уважаемый человек, и ездил исключительно в купейном, а от майора — полагалось в мягком вагоне.
И отсутствие Знамени части — это кощунственнее, чем попасть в плен.
Это граничит с изменой Родине. Это трибунал и вечный несмываемый позор.
Это… это невообразимо, невозможно! За знамя можно умереть, спасти его
ценой своей жизни, вынести простреленным на собственном теле, встать на колено и поцеловать; в самом крайнем случае его можно склонить над телом
павшего героя. Но лишиться его принципиально невозможно ни в коем случае.
Провались белый свет! — но знамя должно быть сохранено.
И вот кругом весеннее солнце и пролетарский веселый праздник, а знамени нет. Законы чести рекомендуют выход единственный - застрелиться.
Потому что второй выход, по законам чести, — это сначала с тебя перед
строем сорвут погоны, а уже после этого ты можешь, опять же, застрелиться.
Но старшина — все-таки не офицер, и вообще он чудом уцелел, пройдя
насквозь такую войну, и стреляться он не хочет. Тем более что у него семья
и дети. И вообще знамя еще не пропало, оно явно ведь где-то здесь есть,
должно найтись.
Лейтенанты-ассистенты, которые по статуту церемонии призваны охранять
со своими шашками вышеуказанное знамя, стреляться также не хотят. Они его
в руках не держали, у них его не отбирали, чего ж им стреляться. Им еще
жить да жить…
Они втроем еще раз и еще перерывают полк со всем его хозяйством вдоль
и поперек — и нигде знамени нет. Его нет в Ленинской комнате, нет у полкового художника, нет в оркестре среди их тромбонов и геликонов, и нет
даже на свинарнике в подсобном хозяйстве. На кухне нет, на стрельбище нет,
и в санчасти тоже его нет.
А все уже обращают внимание, что они рыщут где ни попадя троицей, и вид у них прибабахнутый. И на вопросы они не отвечают. А что тут ответишь?
Что святыня части как-то ненароком потерялась?
Вечером один лейтенант говорит:
- Ну что… Надо докладывать.
Старшина — с мертвой безжизненностью:
- Кому?…
- Кому… По команде… дежурному по полку.
Старшина садится на завалинку, закрывает глаза и говорит:
- Докладывать будет старший по званию.
Лейтенанты хором говорят:
- Вот уж хрен тебе. Я дежурному докладывать не буду. Знамя поручено
знаменосцу, вот ты и докладывай.
Старшина говорит:
- Я дежурному докладывать не буду. По уставу докладывает старший.
- По уставу тебя расстрелять перед строем за утерю знамени!
- Верно, — соглашается старшина. — Я буду стоять перед тем строем
посередине, а вы по бокам.
В конце концов они втроем идут в дежурку, и там лейтенанты все-таки
выпихивают старшину вперед:
- Ты фронтовик, кавалер Славы, не офицер, тебе простят… а нам -
все: конец, суд офицерской чести — и в любом случае пинка под зад из армии, даже если оно найдется.
И старшина докладывает:
- Товарищ гвардии капитан… так и так… в общем… плохо все…
- Что такое? — весело спрашивает усатый гвардии капитан, принявший
стакан по случаю праздника. — А по-моему — неплохо!
- ЧП…
- Ну, какое еще такое ЧП? Чего это у тебя, старшина, рожа такая
невеселая, будто ты Знамя полка потерял?
Старшина белеет от такой проницательности, и бормочет через силу:
- Так точно…
- Что — так точно?
- Ну… что вы сказали…
- Что я сказал? — удивляется капитан.
- Это… нету…
- Чего нету-то?
- Исчезло…
- Что исчезло! Да доложи толком!
- Знамя…
- Какое знамя? — глупо переспрашивает дежурный.
- Какое у нас… полка.
- Чего-о!
У капитана усы дыбом, глаза квадратные, фуражка на затылок скачет.
- Тьфу! — говорит. — Вы сколько выпили, чтобы так шутить? Ну — они-то
молодые, но ты — фронтовик, служака: разве этим шутят?
- Да я, — говорит старшина, — понимаю. Я не шучу.
- Что значит?!
Дежурному делается худо, и он отказывается осознавать происшедшее. Он долго и мучительно привыкает, что это и вправду произошло, потому что
этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. И вот ему — -
как? за что? средь бела дня! — на его дежурстве! такое ЧП. Это просто
наихудшее, что вообще может быть. А с кого первая башка долой - с дежурного. Он отвечает за порядок в полку. О Господи!
Чего делать-то? А чего делать… надо докладывать командиру полка.
Вот радость ему на праздничек. Кондратий бы не хватил.
Дежурный принимает решение: объявляет.
- В общем так. Я докладывать командиру не буду. Не могу я такое
докладывать! Сейчас семнадцать сорок. Смена дежурства в двадцать один
ноль-ноль. Чтобы до этого времени знамя нашли. Бери всех свободных от караула — и ищите где хотите! суки!!! гады!!!
Срочно создается поисковая комиссия во главе с помдежем-старлеем и лихорадочно переворачивает полк. Ищут суки-гады — никакого результата.
В двадцать один ноль-ноль капитан сдает дежурство другому комроты и докладывает — рубит голосом самоубийцы:
- За время моего дежурства в полку случилось чрезвычайное
происшествие… исчезло Знамя части. Дежурство сдал!
- Дежурство принял! — отвечает новый дежурный. — Ха-ха-ха! И давно
исчезло-то? Что, в деревню за самогоном пошло?
На лице прежнего дежурного вспыхивает неизъяснимое злорадство:
принял! принял дежурство! не может он принять дежурство, если Знамя
пропало! не должен! он тревогу трубить должен, поднимать всех! А он принял! это — полгоры с плеч свалилось!…
Он снимает с рукава повязку, передает ее заступившему дежурному; тот
садится на его стул за стол в дежурке, и бывший дежурный говорит:
- Да вот эти… фашисты!… потеряли Знамя после парада.
А новый дежурный, тепленький после праздничного обеда с водочкой,
благодушно откликается:
- Ха-ха-ха!
- Докладывай! — приказывает бывший дежурный старшине. И тот повторяет
свой душераздирающий доклад.
Новый дежурный синеет, трезвеет, хренеет:
- В-в-вы чо… охренели?… славяне!… братцы… товарищи офицеры! Я,
— говорит, — дежурство не принимаю!
- Ты его уже принял. Так что давай — действуй. ЧП у тебя!
- У меня ЧП?! У тебя ЧП!!!
Короче: я, говорит, командиру докладывать не буду. Искать!!! Всем!!!
Везде!!! В восемь утра построение — вот вам время до восьми.
И всю ночь уже человек двадцать шатаются с фонарями по гарнизону, как
спятившие кладоискатели, и роют где ни попадя: даже матрасы в казармах
ворошат, и в ЗИПах смотрят… фиг: нету.
Утром является кинуть орлиный взор на свое образцовое хозяйство
праздничный командир; и перекошенный капитан рапортует:
- Товарищ гвардии полковник! За время моего дежурства в полку
чрезвычайных происшествий не случилось!
- Вольно.
- Но за время дежурства капитана Куманина случилось.
- Что — случилось?!
- Чрезвычайное происшествие! Пропало Знамя части…
Полковник с сомнением озирается на белый свет, проковыривает мизинцем
ухо и принюхивается:
- А? Ты сколько выпил, гвардии капитан?
Так точно. В смысле никак нет. Вот. Пропало полковое знамя.
Когда вытаскивают большую рыбу, ее глушат колотушкой по голове.
Значит, командир покачивается, глаза у него делаются отсутствующие, а на бровях повисает холодный пот. Ему снится страшный сон.
- Как… — шепчет он.
Вперед выпихивают несчастного старшину, который на ногах уже сутки, и старшина в десятый раз излагает, как он прислонил Знамя, как пил пиво, как
бросил окурок, и как Знамени на месте не оказалось.
Под командира подставляют стул, подносят воды, водки, закурить, и обмахивают его фуражками. И доводят до сведения о принятых мерах. Все
возможное предприняли, не щадя себя…
И зловещая тень Особого отдела уже ложится на золотые погоны
товарищей офицеров.
- Так, — говорит командир. — Так. Я в дивизию докладывать не буду.
Что я доложу?! Я с этим знаменем до Одера!!! под пулями!!! Вы - что!
Старшина… ах, старшина… как же, ты что…
- Искать!!! — приказывает. — Всему личному составу — искать!!! Обед
отменяется!!! Увольнения отменяются!!! Всех офицеров - в полк!!! не найдете — своей рукой расстреляю! на плацу!
И весь полк снует, как ошпаренный муравейник — свое знамя ищет. Траву
граблями прочесывает. Землю просеивает! Танкисты моторные отделения
открывают, артиллеристы в стволы заглядывают!
Нету знамени.
А это значит — нету больше полка.
Потому что не существует воинской части, если нет у нее знамени. Нет
больше такого номера, нет больше такой армейской единицы. Вроде полк есть
— а на самом деле его уже нет. Фантом.
Три дня командир сидит дома и пьет. И после каждой стопки, днем и ночью, звонит дежурному: как? Нету…
Докладывает в дивизию: так и так… Пропало знамя.
Там не верят. Смеются. Потом приходят в ярость. Комдив говорит:
- Я в армию докладывать не буду. Вот тебе двадцать четыре часа! -
иначе под трибунал.
Ищут. Командир пьет. Дежурные тоже пьют, но ищут. И лейтенанты-ассистенты пьют — прощаются с офицерскими погонами и армейской
карьерой. Только старшина не пьет - он сверхсрочник, у него зарплата
маленькая: ему уже не на что…
Комдив докладывает в армию, и диалог повторяется. Еще сутки пьют и ищут. И даже постепенно привыкают к этому состоянию. Это как если
разбомбили тебя в пух и прах: сначала — кошмар, а потом — хоть и вправду
ведь кошмар, но жить-то как-то надо… служба продолжается!…
Армия докладывает в округ. И все это уже начинает приобретать
характер некоей военно-спортивной игры «пропало знамя». Все уже тихо
ненавидят это неуловимое знамя и жаждут какого-то определения своей
дальнейшей судьбы! И часовой исправно меняется на посту N1, как памятник
идиотизму.
Ну что: надо извещать Министерство Обороны. И тогда - инспекция,
комиссия, дознание: полк подлежит расформированию…
И вся эта история по времени как раз подпадает под хрущевское
сокращение миллион двести. И под этот грандиозный хапарай расформирование
происходит даже без особого треска. Тут Жукова недавно сняли и в отставку
поперли, крейсера и бомбардировщики порезали, — хрен ли какой-то полк.
Лишний шум в армии всегда был никому не нужен. Командира, учитывая
прошлые заслуги, тихо уволили на пенсию. И всех офицеров постарше уволили.
Молодых раскидали по другим частям. С капитанов-дежурных сняли по одной
звездочке и отправили командовать взводами. С лейтенантов-ассистентов тоже
сняли по звездочке и запихали в самые дыры, но ведь - «дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут…» Технику увели, строения передали
колхозу. А старшину-знаменосца тоже уволили, никак более не репрессируя.
Фронтовик, немолод, кавалер орденов Солдатской Славы всех трех степеней…
жалко старшину, да и не до него… пусть живет!
И старшина стал жить… Ехать ему было некуда. Все его малое
имущество и жена с детишками были при нем, а больше у него ничего нигде на свете не было. И он остался в деревне.
Его с радостью приняли в колхоз: мужиков не хватает, а тут здоровый,
всем известный и уважаемый, военный, хозяйственны; выделили сразу старшине
жилье, поставили сразу бригадиром, завел он огород, кабанчика, кур, -
наладился к гражданской жизни…
Через год, на день Победы, 9 Мая, пришли к нему пионеры. Приглашают
на праздник в школу, как фронтовика, орденоносца, заслуженного человека.
У старшины, конечно, поднимается праздничное все-таки настроение.
Жена достает из сундука его парадную форму, утюжит, подшивает свежий
подворотничок, он надевает ордена и медали, выпивает стакан, разглаживает
усы, и его с помпой ведут в школу.
Там председатель совета пионерской дружины отдает ему торжественный
рапорт. На шею ему повязывают пионерский галстук — принимают в почетные
пионеры. И он рассказывает ребятишкам, как воевал, как был ранен, и как
трудно и героически было на войне, и как его боевые друзья клали свои
молодые жизни за счастье вот этих самых детей.
Ему долго хлопают, и потом ведут по школе на экскурсию. Показывают
классы, учительскую, живой уголок с вороной и ежиком. А в заключение ведут
в комнату школьного музея боевой славы, чтобы он расписался в Книге
почетных посетителей.
И растроганный этим приемом и доверчивыми влюбленными взглядами и щебетом ребятишек, старшина входит в этот школьный их музей боевой славы,
и там, среди витрин с ржавыми винтовочными стволами и стендов с фотографиями из газет, меж пионерских горнов и барабанов, он видит знамя
их полка.
Оно стоит на специальной подставке, выкрашенной красной краской,
развернуто и прикреплено гвоздиками к стене, чтобы хорошо было видно.
И над ним большими, узорно вырезанными из цветной бумаги буквами, по плавной дуге, идет вразумительная поясняющая надпись:
Партнерская программа для Вебмастера ЗНАМЯ 327-го ГВАРДЕЙСКОГО СЛАВГОРОДСКОГО
ОРДЕНА БОГДАНА ХМЕЛЬНИЦКОГО МОТОСТРЕЛКОВОГО ПОЛКА
подарено пионерской дружине N 27
имени Павлика Морозова командованием части
…Это его пионеры сперли. Для музея. Сказали учителям, что подарили.
Учителя очень радовались.
…История умалчивает, что сказал старшина пионерам, когда пришел в себя, и что он с ними сделал. Также неизвестно, как он добрался до дома.
Но по дороге он из конца в конец улицы погонял деревенских мужиков,
намотав ремень с бляхой на кулак и сотрясая округу жутчайшим старшинским
матом. Силен гулять, с восторженным уважением решили мужики.
Через час кабанчик был продан, а жена, в ужасе глотая слезы, побежала
за самогоном. Курей старшина извел на закуску. И сказал жене, что ноги его
в этой деревне не будет. Он вообще ненавидит деревню, ненавидит сельское
хозяйство, а уж эту-то просто искоренит дотла. И завтра утром едет искать
работу в Ленинграде. Иначе он за себя не отвечает. Пионерскую дружину он передушит, школу сожжет, а учителей повесит на деревьях вдоль школьной
аллеи.
Вот так в Ленинградском Нахимовском училище появился двухметровый,
усатый и бравый старшина, который еще двадцать лет на парадах в Москве
ходил со знаменем училища перед строем нахимовцев, с широкой алой лентой
через плечо, меж двух ассистентов с обнаженными шашками, и по телевизору
его знала в лицо вся страна.